Опубликовано:
Дневник «Художника». Военный Иран. Ленд-Лиз
Дневник «Художника». Военный Иран. Ленд-Лиз
Вот уж не думал, что фотографическая память и умение отображать на холсте увиденное, унесёт меня за тысячи километров от дома, отделит от близких, родных и любимых, выдернет из самого сердца Москвы на несколько лет и перенесёт в «коридор», в «Персидский коридор»
Это будет не совсем обычный рассказ человека который стал очевидцем операции «Согласие» которая проходила с августа 1941 до 1944 года. Это будут, скорее, фрагментарные зарисовки «Художника» который оказался в Иране. По определённым причинам, в рассказе имена будут изменены, места и некоторые события приправлены авторским вкусом, да и сам автор не будет раскрыт, но по ходу пьесы, некоторые читатели смогут понять кем был автор, медик, топограф, биолог, геодезист, научный специалист, повар, а может офицер службы какой или ещё кто-то под псевдонимом «Художник»?
ГАЗ-415 словно птица и пыль Бендер-Шаха
6 июля 1942г
6:30 утра.
Персидское солнце ещё не успело раскалить глиняные стены, но небо на востоке уже налилось густой, почти осязаемой синевой. Воздух прохладный, с едва уловимым запахом сухой полыни и далёкого моря.
Наш пикап ГАЗ-415, ладно скроенный, пахнущий свежей резиной, бензином и солидолом, замер у штабного подъезда. Ребята из рембата творили чудеса — после капремонта мотор не заводился, а буквально пел. Гордый профиль «Эмки», переходящий в открытый грузовой кузов, выглядел в этих краях невероятно экзотично на фоне лениво бредущих ослов и неторопливых местных жителей в круглых фетровых шапках - колах намади.
— Ну что, художник, готов к очередному «рейсу»? — Незахмаев, представитель АВТВ САВО, грузно устроился на пассажирском сиденье кабины, захлопнув тонкую железную дверцу. На его коленях уже покоилась пухлая кожаная папка с грозным грифом «НКО».
Наша задача прозаична — довезти новые приказы Наркомата обороны до дальних гарнизонов, но для меня это ещё и новое путешествие вглубь древней Персии, новое во многом и потому, что проносясь по одной и той же дороге в разное время можно было увидеть как-будто бы разный Иран.
Я запрыгнул назад, прямо в открытый кузов. Устроился на деревянной скамье, прижал локтем брезент, укрывающий наши нехитрые пожитки, и приготовил блокнот.
Рванули! Машина не поехала — эмка неслась как беркут пикирующий со скалы. Скорость на пустынном шоссе казалась бешеной. Встречный ветер швырял в лицо пригоршни тёплой пыли, срывал головной убор, но какая же это была красота и свобода! Я едва успевал делать быстрые, рваные штрихи в блокноте и жадно всматривался в пейзажи, что бы добравшись до более статичного места набросать очередную панораму, вот промелькнул силуэт старого платана, чинара с раскидистой кроной и мощным стволом, вот испуганный погонщик верблюдов прижимает своих животных к обочине, испугавшись нашего стального ревущего «коня».
Точёный профиль Незахмаева, мелькающий в зеркале заднего вида не позволял забыться и надолго включать фантазию, мне нужно было внимательно смотреть и запоминать местность в деталях, фотографировать глазами и проявлять карандашом, фотоаппарата ФЭД у меня не было, а если бы и был то Иранский климат он бы не выдержал, а мне надо выдержать, сотни километров ещё впереди.
К полудню, когда солнце встало в зенит и превратило кузов в раскалённую сковороду, впереди показались минареты и серые коробки портовых построек. Бендер-Шах. Город, где пахнет солью, вяленой рыбой и мазутом.
Мы ворвались в прохладу наспех обустроенного штаба. Военные суетились, душная комната была забита офицерами. Незахмаев строго и методично, пункт за пунктом, зачитывал директивы НКО, а я, пристроившись на подоконнике у открытого окна, ловил лица. Суровые, уставшие, с тёмными кругами под глазами от непривычного климата и не привычных «гостей». Короткое, как выстрел, совещание окончено. Протоколы подписаны.
— Не задерживаемся, Николай! — крикнул Незахмаев, вытирая пот со лба. — В Ашрефе нас ждут к вечеру. По коням!
Карандаш послушно заскользил по бумаге, фиксируя, как наш верный пикап снова выруливает на разбитую дорогу, оставляя позади порт. Впереди нас ждал загадочный Ашреф.
Призраки Ашрефа и шифры Сари
Дорога на Ашреф извивалась между вековыми оливковыми рощами и подножием лесистых гор Эльбурс. Пыль, поднимаемая колесами нашей «птицы»-М1, казалась золотистой в лучах полуденного солнца, но эта красота была обманчивой. Я спиной чувствовал, как за каждым валуном, за каждой глинобитной стеной притаился чужой, настороженный мир. Хотя нашей миссией с Незахмаевым была «проработка приказов НКО в частях». Но моя настоящая задача, о которой знал лишь узкий круг лиц в Баку и Ташкенте, лежала глубже. Кроме набросков персидских типажей и ландшафтов я наносил на ватман то, чего не должно быть на обычных картах, скрытые пулемётные гнёзда, союзников, состояние мостов после прохода тяжёлых танков Т-26 и настроения местных племен. Мой карандаш был моим главным оружием. И моим помощником.
В Ашреф мы влетели на полной скорости, рассчитывая застать командование гарнизона. Но город встретил нас странной, гнетущей тишиной. Ворота бывшей персидской казармы, где временно квартировал наш стрелковый батальон, были распахнуты настежь. Внутренний двор пуст. Лишь ветер гонял по выжженной земле обрывки газет и сухие листья.
Иван Васильевич нахмурился, его рука инстинктивно легла на кобуру ТТ. Мы вошли в штабное здание. На столах лежали нетронутые бланки, в углу сиротливо стоял выключенный полевой телефон. Никого. Ни часовых, ни дежурного офицера. Командование словно растворилось в раскалённом воздухе Персии.
— Что за чертовщина… — процедил сквозь зубы Иван Васильевич. — Коля, осмотрись, только быстро.
Я осмотрел комнату, подошел к окну, вижу заброшенный сад за окном, а вот свежие, глубокие следы от протекторов тяжёлых грузовиков, уходившие в сторону гор, и брошенный в спешке у забора деревянный ящик из-под патронов. На косяке двери я заметил едва различимый след от мела — три короткие вертикальные черты. Наш условный знак экстренной передислокации. Они ушли не более часа назад. Но почему в такой спешке? Секретность операции в Иране была высока, что даже мы, спец курьеры, отставали от реальных событий на шаг.
— Уходим, — глухо сказал Иван. — Здесь ловить нечего. Жми Василий Степанович в Сари. молчаливый водитель ускорился…
Сейчас мы уже в Сари. Вечер. Этот город совершенно другой — бурлящий, пахнущий пряным пловом, овечьей шерстью, сильнозрелыми фруктами и дегтем. Нас разместили в небольшой комендатуре, переоборудованной из гостевого дома местного торговца.
Народ на совещание собирается медленно, по-восточному неторопливо. Офицеры стягиваются из дальних постов, лица у всех хмурые, обветренные. И пока Незахмаев сердито вышагивает по комнате, поглядывая на трофейные часы, я пользуюсь случаем, чтобы кое-что записать и зарисовать.
Я сижу на невысоком деревянном сундуке, покрытом потертым персидским ковром. Из открытого окна доносится монотонный крик муэдзина и гомон базара. Мой блокнот открыт. Рисую портрет колоритного старого перса в высокой чалме, который сидит напротив через улицу и курит кальян, пытаюсь воспроизвести восточные узоры на кувшине кальяна, кузе-йе кальян. Но это для собственной коллекции, мне сегодня ещё предстоит сделать много зарисовок, пока, я ещё их помню, координаты локаций уже в блокноте, а картинками займусь позже, предстоит сделать порядка 20 зарисовок, одних только замеченных мной, пустых блокпостов между Ашрефом и Сари было необычно много.
Слишком много движения на дорогах для «мирного обеспечения безопасности». Что-то готовится. И пустой штаб в Ашрефе — лишь первое звено в этой цепи.
На пороге наконец появляется первый майор с запыленными петлицами. Совещание вот-вот начнется. После него у меня есть ещё одно личное — и крайне важное для меня дело в этом городе…
Персидский портной и старые дороги Шахи
Совещание в Сари затянулось до поздней ночи. На запыленном персидском ковре комендатуры Иван Василич долго спорил с местными снабженцами, тыча пальцем в пункты директивы. Я сидел в стороне, молча делая наброски их лиц: резкие тени от керосиновой лампы, усталые складки у губ, блестящие от пота лбы. Мой карандаш двигался механически, но память цепко фиксировала всё, о чём они говорили, — номера частей, тоннаж горючего, названия пограничных деревень.
— Ладно, товарищи, протокол подписан, — Незахмаев наконец захлопнул папку и все могли идти встречать сон.
Раннее утро, удивительно, но проспав всего пять часов чувствую себя бодро, наверное морской воздух бодрит, принимаю завтрак и берусь за чертежи и рисунки, у меня есть пара часов, а потом прогулка… Слышу знакомый голос за дверью - Ну что, Художник, посетим портного, готов к походу?
Готов - отвечаю.
Мы выскочили на раннюю улицу Сари. Город ещё был сонный, а воздух наполнился горячими лучами солнца. Нужную мастерскую я нашёл без труда. Я помнил её по прошлому рейсу, три ступеньки вниз, покосившаяся вывеска с изображением ножниц и тяжёлый запах выделанной кожи.
Хозяин лавки, пожилой перс по имени ага-Махмуд, при виде нас расплылся в белозубой улыбке, что-то без остановки рассказывал на своём языке, но я не понимал ни слова. Он сразу узнал, молодого посетителя с блокнотом.
Пальто было готово. Из плотной, тяжелой, пахнущей дегтем кожи шоколадного цвета — вещь монументальная, сшитая на века. Махмуд помог мне его примерить. Оно село идеально, словно вторая кожа, защищая от любого встречного ветра, обязательно привезу в Москву как только представится такая возможность.
Пока я расплачивался, Махмуд, хитро прищурившись, кивнул на мой блокнот и что-то быстро заговорил на фарси, активно жестикулируя. Наш переводчик, дремавший у двери, лениво перевёл:
— Говорит, вы, господин, рисуете как заправский мастер из Тегерана. Спрашивает, не из министерства ли путей сообщения вы приехали? Мол, больно точно вы в прошлый раз мост через реку Тэджен в альбом зарисовывали, до последнего брёвнышка.
Я лишь улыбнулся и покачал головой. Пусть думает, что из министерства. На самом деле, точная зарисовка моста была нужна нашему рембату, чтобы понять, выдержит ли он проход тяжёлых бензовозов.
Ночь.
Мы снова в пути, держим курс на Шахи. В кузове пикапа, укутавшись в новое жесткое пальто, я чувствовал себя королём. Машина летела сквозь персидскую ночь, фары выхватывали из темноты силуэты раскидистых чинар.
Шахи встретил нас глухим шумом работающих текстильных фабрик и огнями железнодорожной станции. В этих местах я бывал уже не раз. Здесь, на крупном промышленном узле, всегда пахло гарью, углем и мазутом — этот город жил войной, обеспечивая транзит грузов.
Наш пикап затормозил у ворот охраняемого склада прямо возле железнодорожных путей. Из темноты навстречу нам вышел офицер в форме железнодорожных войск. Незахмаев вышел из кабины, а я остался в кузове. Под тусклым светом привокзального фонаря я начал набрасывать силуэт стоявшего на путях эшелона. На платформах под брезентом угадывались контуры каких-то станков или ящиков.
— Принимай пополнение, Незахмаев, — донёсся до меня голос железнодорожника. — Вот вам документы на груз. И парня твоего, Художника, в штабе округа очень ждут. Генерал интересовался, готов ли его «особый отчёт» по дорогам Мазендерана…
Бабольсер. Солёный ветер и секунда тишины
Мы вырвались к морю внезапно. Только что М-1 петлял между унылыми глинобитными дувалами и серыми заборами пригородов, как вдруг пространство впереди распахнулось, и в лобовое стекло ударила ослепительная, бескрайняя синева. Бабольсер.
Городок оказался удивительно красивым, почти курортным — белые домики с черепичными крышами утопали в зелени пальм и цветущих олеандров, а вдоль берега тянулась строгая песчаная полоса. Контраст с душными, прокопчёнными мазутом цехами Шахи и пыльными дорогами Сари был настолько резким, что на мгновение показалось, никакой войны нет. Нет приказов НКО, нет бесконечной суеты перебросок, нет фронта там, далеко на севере, где сейчас решалась судьба моей страны.
— Ну всё, Коля, приехали! — Василий Степанович заглушил мотор прямо у кромки песка. — У нас есть ровно три часа до обратного эшелона на Ашхабад.
Я не подходил к морю уже несколько месяцев и сейчас пока выдалась такая возможность просто побежать к воде было невероятно радостно. Наверное, со стороны это выглядело дико, взрослый человек несётся по песку, крича что-то несусветное от чистого, мальчишеского восторга.
Южный, ласковый, каспий совершенно не такой, как в Баку или Красноводске. Вода обняла тело мгновенным, смывающим всю многомесячную усталость холодком. Я нырнул с головой, ловя ртом солёные брызги, и закричал во весь голос, зная, что шум прибоя заглушит всё. За последние полгода постоянных разъездов, ночёвок в кузове на брезенте, бесконечного вглядывания в карты и лица, это были первые минуты, когда я принадлежал только самому себе. Я плыл, смотрел в чистое, бездонное небо и чувствовал, как оживают сожжённые персидским солнцем нервы, время растворилось в волнах. Очень мне захотелось оказаться здесь вновь вместе с моей Тоничкой…
Выйдя на берег, я растёрся докрасна старым полотенцем и сел на поваленное бревно. Незахмаев, растянувшись на песке в одних трусах, уже мирно посапывал, подложив под голову свою вечную кожаную папку.
Я взял блокнот. Пальцы, ещё влажные от морской воды, уверенно сжали карандаш. Но в этот раз я не рисовал расположение дорог, не фиксировал лица офицеров для отчётов и не чертил профили мостов. На чистом листе бумаги рождался Бабольсер: лёгкая пена уходящей волны, силуэт нашего верного ГАЗ-415 на фоне песчаной дюны и чайка, замершая в зените.
Железнодорожник в Шахи вчера говорил, что мои отчёты ждёт сам генерал. Незахмаев уверен, что меня прислали из разведотдела штаба округа контролировать логистику. А портной в Сари принял меня за большого начальника из министерства. Пусть каждый думает своё.
На самом деле, до этой войны я просто чертил архитектурные планы парков и детских садов в тихом предвоенном переулке Москвы, мечтая когда-нибудь расписать стены нового театра. Война перечеркнула мирные планы, выдав мне вместо туши и лекал офицерский планшет и пикап. Но умение видеть мир во всех его деталях и помнить каждый изгиб земли — это то, что у меня никто не отнимет. Ни здесь, в Иране, ни на полях будущих сражений.
— Эй, Художник! Подъём! — Прокричал командным голосом Незахмаев, но сам ещё только слегка зашевелился, прикрывая глаза от яркого солнца, пригретый песок не позволял ему торопиться с подъёмом — Пора заводить нашу птицу. Время вышло.
Я закрыл блокнот, аккуратно спрятал его за пазуху и улыбнулся. Наш сегодняшний короткий рейс подходил к концу, но впереди была целая жизнь. И её мне ещё только предстояло нарисовать…
Вот уж не думал, что фотографическая память и умение отображать на холсте увиденное, унесёт меня за тысячи километров от дома, отделит от близких, родных и любимых, выдернет из самого сердца Москвы на несколько лет и перенесёт в «коридор», в «Персидский коридор»
Это будет не совсем обычный рассказ человека который стал очевидцем операции «Согласие» которая проходила с августа 1941 до 1944 года. Это будут, скорее, фрагментарные зарисовки «Художника» который оказался в Иране. По определённым причинам, в рассказе имена будут изменены, места и некоторые события приправлены авторским вкусом, да и сам автор не будет раскрыт, но по ходу пьесы, некоторые читатели смогут понять кем был автор, медик, топограф, биолог, геодезист, научный специалист, повар, а может офицер службы какой или ещё кто-то под псевдонимом «Художник»?
ГАЗ-415 словно птица и пыль Бендер-Шаха
6 июля 1942г
6:30 утра.
Персидское солнце ещё не успело раскалить глиняные стены, но небо на востоке уже налилось густой, почти осязаемой синевой. Воздух прохладный, с едва уловимым запахом сухой полыни и далёкого моря.
Наш пикап ГАЗ-415, ладно скроенный, пахнущий свежей резиной, бензином и солидолом, замер у штабного подъезда. Ребята из рембата творили чудеса — после капремонта мотор не заводился, а буквально пел. Гордый профиль «Эмки», переходящий в открытый грузовой кузов, выглядел в этих краях невероятно экзотично на фоне лениво бредущих ослов и неторопливых местных жителей в круглых фетровых шапках - колах намади.
— Ну что, художник, готов к очередному «рейсу»? — Незахмаев, представитель АВТВ САВО, грузно устроился на пассажирском сиденье кабины, захлопнув тонкую железную дверцу. На его коленях уже покоилась пухлая кожаная папка с грозным грифом «НКО».
Наша задача прозаична — довезти новые приказы Наркомата обороны до дальних гарнизонов, но для меня это ещё и новое путешествие вглубь древней Персии, новое во многом и потому, что проносясь по одной и той же дороге в разное время можно было увидеть как-будто бы разный Иран.
Я запрыгнул назад, прямо в открытый кузов. Устроился на деревянной скамье, прижал локтем брезент, укрывающий наши нехитрые пожитки, и приготовил блокнот.
Рванули! Машина не поехала — эмка неслась как беркут пикирующий со скалы. Скорость на пустынном шоссе казалась бешеной. Встречный ветер швырял в лицо пригоршни тёплой пыли, срывал головной убор, но какая же это была красота и свобода! Я едва успевал делать быстрые, рваные штрихи в блокноте и жадно всматривался в пейзажи, что бы добравшись до более статичного места набросать очередную панораму, вот промелькнул силуэт старого платана, чинара с раскидистой кроной и мощным стволом, вот испуганный погонщик верблюдов прижимает своих животных к обочине, испугавшись нашего стального ревущего «коня».
Точёный профиль Незахмаева, мелькающий в зеркале заднего вида не позволял забыться и надолго включать фантазию, мне нужно было внимательно смотреть и запоминать местность в деталях, фотографировать глазами и проявлять карандашом, фотоаппарата ФЭД у меня не было, а если бы и был то Иранский климат он бы не выдержал, а мне надо выдержать, сотни километров ещё впереди.
К полудню, когда солнце встало в зенит и превратило кузов в раскалённую сковороду, впереди показались минареты и серые коробки портовых построек. Бендер-Шах. Город, где пахнет солью, вяленой рыбой и мазутом.
Мы ворвались в прохладу наспех обустроенного штаба. Военные суетились, душная комната была забита офицерами. Незахмаев строго и методично, пункт за пунктом, зачитывал директивы НКО, а я, пристроившись на подоконнике у открытого окна, ловил лица. Суровые, уставшие, с тёмными кругами под глазами от непривычного климата и не привычных «гостей». Короткое, как выстрел, совещание окончено. Протоколы подписаны.
— Не задерживаемся, Николай! — крикнул Незахмаев, вытирая пот со лба. — В Ашрефе нас ждут к вечеру. По коням!
Карандаш послушно заскользил по бумаге, фиксируя, как наш верный пикап снова выруливает на разбитую дорогу, оставляя позади порт. Впереди нас ждал загадочный Ашреф.
Призраки Ашрефа и шифры Сари
Дорога на Ашреф извивалась между вековыми оливковыми рощами и подножием лесистых гор Эльбурс. Пыль, поднимаемая колесами нашей «птицы»-М1, казалась золотистой в лучах полуденного солнца, но эта красота была обманчивой. Я спиной чувствовал, как за каждым валуном, за каждой глинобитной стеной притаился чужой, настороженный мир. Хотя нашей миссией с Незахмаевым была «проработка приказов НКО в частях». Но моя настоящая задача, о которой знал лишь узкий круг лиц в Баку и Ташкенте, лежала глубже. Кроме набросков персидских типажей и ландшафтов я наносил на ватман то, чего не должно быть на обычных картах, скрытые пулемётные гнёзда, союзников, состояние мостов после прохода тяжёлых танков Т-26 и настроения местных племен. Мой карандаш был моим главным оружием. И моим помощником.
В Ашреф мы влетели на полной скорости, рассчитывая застать командование гарнизона. Но город встретил нас странной, гнетущей тишиной. Ворота бывшей персидской казармы, где временно квартировал наш стрелковый батальон, были распахнуты настежь. Внутренний двор пуст. Лишь ветер гонял по выжженной земле обрывки газет и сухие листья.
Иван Васильевич нахмурился, его рука инстинктивно легла на кобуру ТТ. Мы вошли в штабное здание. На столах лежали нетронутые бланки, в углу сиротливо стоял выключенный полевой телефон. Никого. Ни часовых, ни дежурного офицера. Командование словно растворилось в раскалённом воздухе Персии.
— Что за чертовщина… — процедил сквозь зубы Иван Васильевич. — Коля, осмотрись, только быстро.
Я осмотрел комнату, подошел к окну, вижу заброшенный сад за окном, а вот свежие, глубокие следы от протекторов тяжёлых грузовиков, уходившие в сторону гор, и брошенный в спешке у забора деревянный ящик из-под патронов. На косяке двери я заметил едва различимый след от мела — три короткие вертикальные черты. Наш условный знак экстренной передислокации. Они ушли не более часа назад. Но почему в такой спешке? Секретность операции в Иране была высока, что даже мы, спец курьеры, отставали от реальных событий на шаг.
— Уходим, — глухо сказал Иван. — Здесь ловить нечего. Жми Василий Степанович в Сари. молчаливый водитель ускорился…
Сейчас мы уже в Сари. Вечер. Этот город совершенно другой — бурлящий, пахнущий пряным пловом, овечьей шерстью, сильнозрелыми фруктами и дегтем. Нас разместили в небольшой комендатуре, переоборудованной из гостевого дома местного торговца.
Народ на совещание собирается медленно, по-восточному неторопливо. Офицеры стягиваются из дальних постов, лица у всех хмурые, обветренные. И пока Незахмаев сердито вышагивает по комнате, поглядывая на трофейные часы, я пользуюсь случаем, чтобы кое-что записать и зарисовать.
Я сижу на невысоком деревянном сундуке, покрытом потертым персидским ковром. Из открытого окна доносится монотонный крик муэдзина и гомон базара. Мой блокнот открыт. Рисую портрет колоритного старого перса в высокой чалме, который сидит напротив через улицу и курит кальян, пытаюсь воспроизвести восточные узоры на кувшине кальяна, кузе-йе кальян. Но это для собственной коллекции, мне сегодня ещё предстоит сделать много зарисовок, пока, я ещё их помню, координаты локаций уже в блокноте, а картинками займусь позже, предстоит сделать порядка 20 зарисовок, одних только замеченных мной, пустых блокпостов между Ашрефом и Сари было необычно много.
Слишком много движения на дорогах для «мирного обеспечения безопасности». Что-то готовится. И пустой штаб в Ашрефе — лишь первое звено в этой цепи.
На пороге наконец появляется первый майор с запыленными петлицами. Совещание вот-вот начнется. После него у меня есть ещё одно личное — и крайне важное для меня дело в этом городе…
Персидский портной и старые дороги Шахи
Совещание в Сари затянулось до поздней ночи. На запыленном персидском ковре комендатуры Иван Василич долго спорил с местными снабженцами, тыча пальцем в пункты директивы. Я сидел в стороне, молча делая наброски их лиц: резкие тени от керосиновой лампы, усталые складки у губ, блестящие от пота лбы. Мой карандаш двигался механически, но память цепко фиксировала всё, о чём они говорили, — номера частей, тоннаж горючего, названия пограничных деревень.
— Ладно, товарищи, протокол подписан, — Незахмаев наконец захлопнул папку и все могли идти встречать сон.
Раннее утро, удивительно, но проспав всего пять часов чувствую себя бодро, наверное морской воздух бодрит, принимаю завтрак и берусь за чертежи и рисунки, у меня есть пара часов, а потом прогулка… Слышу знакомый голос за дверью - Ну что, Художник, посетим портного, готов к походу?
Готов - отвечаю.
Мы выскочили на раннюю улицу Сари. Город ещё был сонный, а воздух наполнился горячими лучами солнца. Нужную мастерскую я нашёл без труда. Я помнил её по прошлому рейсу, три ступеньки вниз, покосившаяся вывеска с изображением ножниц и тяжёлый запах выделанной кожи.
Хозяин лавки, пожилой перс по имени ага-Махмуд, при виде нас расплылся в белозубой улыбке, что-то без остановки рассказывал на своём языке, но я не понимал ни слова. Он сразу узнал, молодого посетителя с блокнотом.
Пальто было готово. Из плотной, тяжелой, пахнущей дегтем кожи шоколадного цвета — вещь монументальная, сшитая на века. Махмуд помог мне его примерить. Оно село идеально, словно вторая кожа, защищая от любого встречного ветра, обязательно привезу в Москву как только представится такая возможность.
Пока я расплачивался, Махмуд, хитро прищурившись, кивнул на мой блокнот и что-то быстро заговорил на фарси, активно жестикулируя. Наш переводчик, дремавший у двери, лениво перевёл:
— Говорит, вы, господин, рисуете как заправский мастер из Тегерана. Спрашивает, не из министерства ли путей сообщения вы приехали? Мол, больно точно вы в прошлый раз мост через реку Тэджен в альбом зарисовывали, до последнего брёвнышка.
Я лишь улыбнулся и покачал головой. Пусть думает, что из министерства. На самом деле, точная зарисовка моста была нужна нашему рембату, чтобы понять, выдержит ли он проход тяжёлых бензовозов.
Ночь.
Мы снова в пути, держим курс на Шахи. В кузове пикапа, укутавшись в новое жесткое пальто, я чувствовал себя королём. Машина летела сквозь персидскую ночь, фары выхватывали из темноты силуэты раскидистых чинар.
Шахи встретил нас глухим шумом работающих текстильных фабрик и огнями железнодорожной станции. В этих местах я бывал уже не раз. Здесь, на крупном промышленном узле, всегда пахло гарью, углем и мазутом — этот город жил войной, обеспечивая транзит грузов.
Наш пикап затормозил у ворот охраняемого склада прямо возле железнодорожных путей. Из темноты навстречу нам вышел офицер в форме железнодорожных войск. Незахмаев вышел из кабины, а я остался в кузове. Под тусклым светом привокзального фонаря я начал набрасывать силуэт стоявшего на путях эшелона. На платформах под брезентом угадывались контуры каких-то станков или ящиков.
— Принимай пополнение, Незахмаев, — донёсся до меня голос железнодорожника. — Вот вам документы на груз. И парня твоего, Художника, в штабе округа очень ждут. Генерал интересовался, готов ли его «особый отчёт» по дорогам Мазендерана…
Бабольсер. Солёный ветер и секунда тишины
Мы вырвались к морю внезапно. Только что М-1 петлял между унылыми глинобитными дувалами и серыми заборами пригородов, как вдруг пространство впереди распахнулось, и в лобовое стекло ударила ослепительная, бескрайняя синева. Бабольсер.
Городок оказался удивительно красивым, почти курортным — белые домики с черепичными крышами утопали в зелени пальм и цветущих олеандров, а вдоль берега тянулась строгая песчаная полоса. Контраст с душными, прокопчёнными мазутом цехами Шахи и пыльными дорогами Сари был настолько резким, что на мгновение показалось, никакой войны нет. Нет приказов НКО, нет бесконечной суеты перебросок, нет фронта там, далеко на севере, где сейчас решалась судьба моей страны.
— Ну всё, Коля, приехали! — Василий Степанович заглушил мотор прямо у кромки песка. — У нас есть ровно три часа до обратного эшелона на Ашхабад.
Я не подходил к морю уже несколько месяцев и сейчас пока выдалась такая возможность просто побежать к воде было невероятно радостно. Наверное, со стороны это выглядело дико, взрослый человек несётся по песку, крича что-то несусветное от чистого, мальчишеского восторга.
Южный, ласковый, каспий совершенно не такой, как в Баку или Красноводске. Вода обняла тело мгновенным, смывающим всю многомесячную усталость холодком. Я нырнул с головой, ловя ртом солёные брызги, и закричал во весь голос, зная, что шум прибоя заглушит всё. За последние полгода постоянных разъездов, ночёвок в кузове на брезенте, бесконечного вглядывания в карты и лица, это были первые минуты, когда я принадлежал только самому себе. Я плыл, смотрел в чистое, бездонное небо и чувствовал, как оживают сожжённые персидским солнцем нервы, время растворилось в волнах. Очень мне захотелось оказаться здесь вновь вместе с моей Тоничкой…
Выйдя на берег, я растёрся докрасна старым полотенцем и сел на поваленное бревно. Незахмаев, растянувшись на песке в одних трусах, уже мирно посапывал, подложив под голову свою вечную кожаную папку.
Я взял блокнот. Пальцы, ещё влажные от морской воды, уверенно сжали карандаш. Но в этот раз я не рисовал расположение дорог, не фиксировал лица офицеров для отчётов и не чертил профили мостов. На чистом листе бумаги рождался Бабольсер: лёгкая пена уходящей волны, силуэт нашего верного ГАЗ-415 на фоне песчаной дюны и чайка, замершая в зените.
Железнодорожник в Шахи вчера говорил, что мои отчёты ждёт сам генерал. Незахмаев уверен, что меня прислали из разведотдела штаба округа контролировать логистику. А портной в Сари принял меня за большого начальника из министерства. Пусть каждый думает своё.
На самом деле, до этой войны я просто чертил архитектурные планы парков и детских садов в тихом предвоенном переулке Москвы, мечтая когда-нибудь расписать стены нового театра. Война перечеркнула мирные планы, выдав мне вместо туши и лекал офицерский планшет и пикап. Но умение видеть мир во всех его деталях и помнить каждый изгиб земли — это то, что у меня никто не отнимет. Ни здесь, в Иране, ни на полях будущих сражений.
— Эй, Художник! Подъём! — Прокричал командным голосом Незахмаев, но сам ещё только слегка зашевелился, прикрывая глаза от яркого солнца, пригретый песок не позволял ему торопиться с подъёмом — Пора заводить нашу птицу. Время вышло.
Я закрыл блокнот, аккуратно спрятал его за пазуху и улыбнулся. Наш сегодняшний короткий рейс подходил к концу, но впереди была целая жизнь. И её мне ещё только предстояло нарисовать…